Дикое сердце [= Огненный омут ] - Симона Вилар

— Как ты говорил, Гвальтельм, можно обезопаситься от оспы? Ибо я готов на что угодно, только бы устоять против норманнов.

Этим вечером и Эмма долго молилась, запертая у себя во флигеле. Она не могла молить Пречистую за язычников, но она просила, чтобы смерть миновала тех, кто ей дорог и чтобы вражда окончилась и она могла вернуться домой, к мужу и сыну. Молилась упоенно. Хмурая Дуода сидела у окошка с прялкой то крутила веретено, свисающее на нити, то сучила новую нить, вытянутую из кудели. Поневоле женщина была заперта с пленницей, никуда не могла выйти.

— Нельзя, — только буркнула она, когда Эмма попросилась пойти в собор. Хотя Дуоде и самой не терпелось выйти в город. Она волновалась за сына, с которым толком и свидеться не могла, и за Гвальтельма. Однако выйти не смела, опасаясь гнева своего епископа. Огромная Дуода трепетала перед своим сановным сожителем.

Неожиданно она оживилась. Увидела в окошко, как за подстриженным рядом кустом показался ее сын вместе с аббатом Ги.

— Матушка, — кинулся он к Дуоде, едва она отперла им дверь. С матерью Дюран держался куда раскованнее. — О Боже, матушка, какой это был бой! Мы победили, матушка.

У Ги был не столь сияющий вид. Он помог подняться с колен побледневшей Эмме. Даже вывел ее в сад, позволив матери побыть с сыном.

Они молча шли по усыпанной гравием дорожке.

— В городе много раненых, — наконец сказал Ги.

— Может, мне следует быть там… Чтобы помогать. Ги резко остановился.

— Не стоит. С ранеными достаточно добрых христиан, которые помогают им вполне искренне… Не желая победы врагу!

Он сказал это с недовольной злобой. Все еще не мог забыть, как кинулась к зубцам парапета стены Эмма, когда узрела Ролла, как махала ему руками. Тогда он утащил ее едва не силой. И он все еще гневался на нее, не верил в сочувствие своим соплеменникам.

Эмма замерла, глядела с укором на Ги. Видела, как из-под облегающей голову шапочки на лоб падает почти мальчишеская прядь. А лицо со шрамом словно кривилось в горькой усмешке. Лицо воина, жесткое, решительное. Поверх сутаны — кольчуга, у пояса — меч. А рукава сутаны все еще забрызганы кровью. И весь он пропах кровью, потом и дымом. Это был уже совсем иной Ги. Не тот мальчик, с которым она заигрывала в майскую ночь близ Гилария. а

Они дошли до большого каменного креста в конце аллеи. — Ты многих убил? — тихо спросила Эмма. Но Ги ее словно не слышал. Глядел на крест.

— Помнишь, Эмма, такой же крест был во дворе аббатства Святого Гилария-в-лесу. И к нему Ролло велел прибить твоего благодетеля отца Ирминона. А мы — двое детей — глядели в окно, как эти звери истязают его. Тогда в твоем сердце не было жалости к ним. Ты хотела лишь одного — убивать, убивать, убивать. И мы с Эвраром не могли остановить тебя. Ты была прекрасна в своей мести, и я восторгался тобой. Именно ты научила меня ненавидеть, торжествовать над поверженным врагом.

И каждый раз, убивая, я вспоминал тебя, вспоминал твое разрушенное счастье. Я остался верен тому, к чему ты призвала меня там, у стен разрушенного лесного аббатства. Ты же… Ты забыла свою ненависть, позволила плотской любви возобладать над святой яростью. И вышло, что мы, моя Птичка, оказались по разные стороны поля боя.

Он поглядел на нее. Она была бледна, и от этого ее огромные темные глаза казались еще больше. И взволнованное, печальное выражение в них еще сильнее красило Эмму. Что-то дрогнуло в душе Ги. Он шагнул к ней, ласково погладил по щеке.

— Как ты изменилась, Птичка! Что сделал с тобой это варвар, этот колдун Ролло, какими чарами тебя оплел? Клянусь ранами Спасителя, его надо убить, как волка. Проткнуть колом, как оборотня, чтобы вытекла его черная кровь и…

— Не говори так. Он отец моего сына. Но Ги словно не слышал.

— И тогда эти чары рассеются. Ты очистишься от всей скверны, станешь такой, как прежде — веселой, беспечной Птичкой… Моей Хлоей, какой нашел ее Дафнис. Он взволнованно дышал, глядел на ее губы, этот манящий сладкий плод, который он целовал когда-то.

— Помнишь, как мы клялись над древним алтарем, Птичка. Как целовались… Боже мой, я ведь и не знал тогда, что такое поцелуй. Но научился вмиг едва коснулся этой сладкой ягоды, твоего рта…

Как завороженный, он вновь склонился к ней, но Эмма резко его оттолкнула.

— Тебе бы пора повзрослеть, Ги. И понять, что мы не Дафнис и Хлоя. Ты — священник, а я — законная жена правителя Нормандии, хоть и викинга. И то, что он здесь, лишнее доказательство, что я много значу для него. И не жди, что я его предам!

Она быстро повернулась и пошла прочь. Но успела услышать гневный голос Ги:

— Клянусь Богом, что сделаю все, чтобы твой Ролло пал от моей руки.

И он и Эбль — все желали доказать ей, что они сильнее Ролло. Она не верила. И ужасно боялась за своего Ру. Но ничего не могла поделать. Даже сбежать. Кругом были стены, кругом были франки. И Дуода уже спешила к ней.

— Помилуй нас Боже, девушка. Но в нижнем городе оспа. — И добавила с вызовом: — Мой сын будет жить с нами. Я не отпущу больше Дюранда в нижний город. Это приказ Гвальтельма.

Несколько дней защитники Шартра имели передышку. Наблюдали, как викинги валили лес, что-то строили. Их походные кузницы работали непрестанно.

А в самом Шартре началось смятение. Все уже поняли, что в нижнем городе началась оспа и распространяется с ужасающей быстротой. Люди уже знали, в чем дело, но изолировать больных не было никакой возможности. Они оказались зажатыми между болезнью и норманнами. Больных хоронили вместе с умершими от оспы.

И люди совсем упали духом. И тогда, чтобы поднять боевой дух, Далмации решился на отчаянный шаг — на вылазку. Это произошло глубокой ночью, когда викинги после дневной подготовки отдыхали: кое-кто еще сидел у костров, с воодушевлением рассказывая о былых победах, но поголовное большинство уже отправилось на покой, чтобы набраться сил.

Вдруг открылись ворота и по только что восстановленному норманнами мосту через Эру вынеслась конница франков. Викинги и опомниться не успели, когда возглавляемые Далмацием конники на всем скаку ворвались в их расположение. Еще сонные, они вскакивали, но тут же им на головы обрушивались копыта коней, мечи рубили полусонных людей, обрушивали удары шишковатых палиц. Загорелось несколько палаток, и при их зареве стали видны силуэты носившихся верхом всадников. Слышалось ржание коней, крики ужаса, жуткий треск дробимых костей, стоны.

Ролло едва успел выскочить из палатки, когда увидел несущегося на него с поднятой секирой франкского воина, еле отскочил, на ходу выхватил меч. Всадник не успел развернуть коня, как Ролло что есть силы перерезал животному сухожилия под коленями, и конь так и кувыркнулся через голову, едва не придавив всадника. Ролло хотел добить поднимающегося человека, как откуда-то возник Риульф, ударил палицей пытавшегося встать по каске. Раз, потом еще. Тот рухнул.